Голуби в траве - страница 21


комнате Кетенхейве обратился к двум секретаршам-немкам. Он именовал фамилию

южноамериканского бюрократа, и одна из секретарш произнесла, что янки

кое-где тут, но где конкретно, она не знает. Другая увидела, что не имеет

смысла его находить, его все Голуби в траве - страница 21 равно на отыщешь, а не считая того, дело, по

которому заботится Кетенхейве, еще не решено, оно изучается на данный момент другими

янки, занимающими более высочайшие посты, чем начальник этого

малеханького аквариума. Кетенхейве поблагодарил за Голуби в траве - страница 21 справку. Он снова вышел в

коридор, залитый одним только неоновым светом, и сообразил всю бессмысленность

собственных стараний. Прекрасную, явную эту бессмысленность омрачали только

люди, которые кое-где ожидали решения собственного дела.

Кетенхейве добрался до Голуби в траве - страница 21 лифта и опять устремился ввысь, сейчас он попал

в кафе на крыше, откуда можно было наслаждаться видом другого берега Рейна,

и в то же время ему показалось, как будто он зашел в Голуби в траве - страница 21 обычный погребок

отчаявшегося Парижа. Деловитые дамы и господа, сновавшие до этого в

коридорах и лифтах, отдыхали тут за чашечкой кофе, покуривая сигареты и

решая мировые задачи, они цеплялись за существование. Но существовали ли

они? Они в этом Голуби в траве - страница 21 будто бы бы не сомневались, так как пили кофе, курили

и пребывали в духовной и физической близости. Они размышляли о собственном

существовании и о том, как "их существование соотносится с существованием

всех других, они Голуби в траве - страница 21 рассуждали о существовании этого дома, существовании

верховного комиссариата, существовании Рейна, существовании этой Германии,

существовании других прирейнских стран и существовании Европы, их

грыз червяк сомнения в действительности всех этих существований, истязало

омерзение к ним. _Тор угрожал им Голуби в траве - страница 21 своим не малым молотом!_ "Америка, быть

может, последний опыт и совместно с тем самый величайший шанс

населения земли выполнить свое назначение". Эти слова Кетенхейве слышал

когда-то в Обществе Кейзерлинга, и на данный момент Голуби в траве - страница 21 он задумался над ними. Он охотно

съездил бы в Америку. С наслаждением посмотрел бы на новый Рим. Что за

страна Америка? Большая? Свободная? Во всяком случае, она не такая, какой

ее представляют для себя на берегах Рейна. Этот Голуби в траве - страница 21 дом не Америка. Это

всего-навсего ее выдвинутая за предел канцелярия, передовой пост, быть

может, некий особенный опыт в особенном вакууме. "Америки еще как бы нет, она

создается", - произнес тогда оратор в Обществе. Кетенхейве грезил Голуби в траве - страница 21 о

созидании нового, но до сего времени лицезрел одни только разрушения. На девицах в

кафе были насажены тонкие нейлоновые чулки; сливавшиеся с телом, они туго,

как будто 2-ой, вызывающей сладострастие кожей, обтягивали Голуби в траве - страница 21 их ноги и маняще

исчезали под юбками. Мужчины носили недлинные носки, и когда они посиживали,

закинув ногу на ногу, показывались волосатые икры. Они работали совместно, эти

деловитые господа и дамы, а спали тоже Голуби в траве - страница 21 вкупе? В то время как гремел Тор,

Кетенхейве виделась в этом зале сумрачная вакханалия переплетенных тел, и

так же деловито, как до этого они сновали с бумагами в коридорах и лифтах,

они предавались сейчас Голуби в траве - страница 21 плотским наслаждениям, которым Кетенхейве был так

же чужд, как вообщем всей их деловитости; на какое-то мгновение он

позавидовал им, но позже сообразил: то, что вдохновляло их к этому, не было ни

любовью, ни страстью, а только Голуби в траве - страница 21 безвыходной попыткой отвертеться от повсевременно

возникавшего зуда. Он пил кофе стоя и следил за прекрасными девицами в

тонких чулках и за юными мужиками в маленьких носках, которые были

похожи на неудовлетворенных ангелов Голуби в траве - страница 21, и он рассмотрел на их прекрасных лицах

клеймо опустошенности, клеймо животного существования. _Но и этого было

недостаточно_...


4


Кетенхейве запоздал, дипломат очень длительно обедал, мечтатель очень

длительно витал в облаках, и сейчас члены комитета посматривали на него с

укоризной Голуби в траве - страница 21. Хейневег и Бирбом, коллеги по фракции, строго и неодобрительно

поглядели на вошедшего. По выражению их лиц можно было поразмыслить, что на

этом высочайшем собрании, куда Кетенхейве никогда еще не опаздывал, в этой

совещательной комнате, где он Голуби в траве - страница 21 всегда усердно и плодотворно работал, он

нанес их партии неисправимый вред и скомпрометировал ее.

Кородин тоже поглядел на Кетенхейве, но в его взоре был не упрек, а,

быстрее, ожидание. Кородин опять помыслил, а Голуби в траве - страница 21 не изменил ли Кетенхейве свои

взоры, не провел ли это время в церкви, моля бога о просветлении, и не

подымется ли он на данный момент перед ними со словами: господь умудрил Голуби в траве - страница 21 меня, я

стал другим человеком. Беседу с богом Кородин счел бы почтительной

предпосылкой запоздания и простил бы Кетенхейве. Но Кетенхейве ни слова не

произнес о просветлений, а только пробормотал в свое оправдание что-то

непонятное и ни к Голуби в траве - страница 21 чему не обязывающее и сел на свое место. Но сел он

(только они не увидели этого) как недобросовестный, пристыженный ученик, который

не может придумать никакого оправдания собственной лени. Он сейчас проболтался

без дела. Как древняя Голуби в траве - страница 21 лодка, оторвавшаяся от причала, скользил он, уносимый

изменчивыми течениями денька. Кетенхейве задумался. Ему необходимо смотреть за

собой. От какого причала он оторвался? Он растерял Эльку, дочь гаулейтера,

сироту войны, и сейчас не задумывался о ней Голуби в траве - страница 21, как о даме, он представлял ее

для себя ребенком, которого ему доверили и которого он не уберег. Этот ребенок

- либо узы ласковых к нему эмоций - был причалом Кетенхейве, опорой в

бурлящем потоке, якорем Голуби в траве - страница 21 его лодки на опустевшем (как стало сейчас ясно)

прозаическом море, а сейчас якорь утоп, оторвался от лодки, цепь порвалась,

якорь навечно остался на деньке, в стршной, неизвестной, ужасающе черной

бездне. Бедный небольшой якорь! Он плохо Голуби в траве - страница 21 его чистил. Отдал ему заржаветь.

Кем стала Элька, живя с ним? Запивохой. Куда свалилась она, опьяненная? В объятия

лесбиянок, в объятия тех, кто навеки проклят любовью. Он не уберег Эльку Голуби в траве - страница 21.

Не сообразил, как это сделать. Он все заседал в комитетах, писал сотки тыщ

писем, выступал в парламенте, вносил поправки в законы, но ничего не

сообразил; ему было надо оставаться с Элькой, идти в ногу Голуби в траве - страница 21 с молодежью, и,

может быть, не соверши он столько ошибок, это означало бы для него идти в

ногу с жизнью. Ведь довольно 1-го человека, чтоб придать смысл жизни.

Работы одной не много. Политики Голуби в траве - страница 21 одной не много. Они не выручали его от страшенной

пустоты бытия. Пустота была смиренной. Пустота не обижала его. Она не

протягивала к, депутату свои призрачные руки. Она не душила его. Она

только была. Только сохранялась. Пустота Голуби в траве - страница 21 стала перед

Кетенхейве, познакомилась с ним, и сейчас у него открылись глаза, сейчас

он лицезрел ее, лицезрел всюду, и пустота эта уже никогда не пропадет, никогда

не спрячется с его глаз. Кто она? Как смотрится? Пустота Голуби в траве - страница 21 - это Ничто, она не

имеет наружности. Она похожа на все. Похожа на комитет, похожа на

парламент, на город, на Рейн, на страну, все это - пустота, Ничто в его

ужасной, неразрушимой бесконечности, ибо Ничто не Голуби в траве - страница 21 подчиненно даже погибели.

Ничто и есть настоящая вечность. И совместно с тем Кетенхейве полностью ясно

чувствовал свое бытие, он существовал, кое-что значил и осознавал это; его

окружало, его пронизывало Ничто, и все таки он был Голуби в траве - страница 21 частичкой внутри себя,

личностью, одинокой и замкнутой перед лицом пустоты, что и давало ему

некую надежду, крохотный шанс в пользу Давида против Голиафа, но тот

Давид не предавался печалься. Кетенхейве же был исполнен печалься Голуби в траве - страница 21. Кородин мог

бы ему сказать, что грусть - это смертный грех. Но разве посодействовало бы

Кетенхейве, если б он знал об этом? А не считая того, он это знал, он был не

глупее Кородина Голуби в траве - страница 21.

Кетенхейве не осознавал больше языка, на котором гласили в комитете. На

каком же они гласили? На китайском? Они гласили на комитетско-немецком

языке. Но ведь Кетенхейве обладал им! Ему нужно опять вспомнить этот язык.

Кетенхейве покрылся Голуби в траве - страница 21 испариной. Он взмок от напряжения, силясь осознать, о

чем шла речь на совещании, но другие тоже обливались позже. Они

обтирали его носовыми платками, вытирали лица, вытирали лоснящиеся плешины,

вытирали затылки и засовывали платки под Голуби в траве - страница 21 размокшие воротники. В комнате

стоял запах пота и лаванды, и таковой же запах шел от Кетенхейве: всегда

что-то кое-где сгнивает, и всегда кто-либо пробует цветочным одеколоном

заглушить смрад.

Члены комитета казались Голуби в траве - страница 21 ему сейчас игроками, сидевшими за рулеткой. Ах,

сколь напрасны их надежды, шарик подпрыгивал, счастье убегало прочь!

Хейневег и Бирбом напоминали маленьких игроков, делавших мелкие ставки и

старавшихся каждый по собственной системе выманить у Голуби в траве - страница 21 удачи дневные. А ведь

игра велась на людей, на большие суммы, на будущее. Это был принципиальный

комитет, которому предстояло обсудить принципиальные вопросы, выстроить людям

дома. Но как все это было трудно! Каждое предложение было надо провести

через Голуби в траве - страница 21 небезопасные водовороты, если уж его как ходатайство записывали на

бумаге, а картонный кораблик так просто вытерпел крушение, наскакивал на один

из тыщи рифов, давал течь и утопал. Вмешивались министерства и другие

комитеты Голуби в траве - страница 21, затрагивались вопросы равновесия издержек, длительных кредитов,

налогового права, следовало также учитывать размеры квартирной платы,

интересы беженцев, компенсацию пострадавшим от бомбежек, права хозяев

недвижимостью, обеспечение инвалидов, было надо избежать столкновений с

законами германских земель и с правами городского Голуби в траве - страница 21 самоуправления, ну и как

можно было дать что-то бедным, если никто ничего не желал отдавать, как

можно было выполнить экспроприацию, если конституция защищала личную

собственность, и хотя в неких случаях решались осторожненько что-то

экспроприировать Голуби в траве - страница 21, сразу появлялась возможность новых несправедливостей.

Как какой-либо простофиля попадал в дебри параграфов, начинались

всяческие злоупотребления. Кетенхейве вслушивался в числа. Они журчали у

него в ушах, как вытекавшая из кранов вода, впечатляющие Голуби в траве - страница 21, но ничего не

говорящие. 600 50 миллионов из публичных средств. Столько

же из муниципального бюджета. Особые средства для тестов,

всего-навсего пятнадцать миллионов. Не считая того, были еще поступления от

сокращения ссуд под залог неподвижного имущества Голуби в траве - страница 21. Кородин читал числа,

временами посматривая на Кетенхейве, как будто ожидал от него возражений

либо одобрения. Кетенхейве молчал. Он вдруг ощутил, что так же не много

может сказать о нареченных Кородином цифрах, как зритель, присутствующий на

выступлении фокусника Голуби в траве - страница 21, о таинственных и, в сути, кислых манипуляциях на

сцене; он заблаговременно знает, что будет проделан какой-либо трюк и его все

равно обведут вокруг пальца. Цивилизация отправила Кетенхейве в этот комитет

смотреть за тем, чтоб Голуби в траве - страница 21 никто не прибегал к обману. И все же заседание

казалось ему всего только необычным фокусом с цифрами! Никто не увидит

этих миллионов, о которых гласит Кородин. Никто их никогда и не лицезрел.

Даже Голуби в траве - страница 21 Кородин, вызвавший этот призрак цифр, не лицезрел этих миллионов. Они

значились на бумаге, совершали свое движение на бумаге и лишь на бумаге

их распределяли. Эти числа прошли через нескончаемое огромное количество счетных

машин. Они быстро Голуби в траве - страница 21 мчались через счетные машины министерств,

комиссий по контролю за бюджетом, окружных и районных ведомств, они

появлялись в графах банковских счетов, всплывали на Поверхность балансов,

уменьшались, утекали, но оставались бумагой, цифрами на бумаге Голуби в траве - страница 21, пока

в конце концов не обретали вещественную форму, став сорока марками жалованья в

конверте либо пятьюдесятью пфеннигами, украденными мальчиком на покупку

книжицы об индейцах. Толком этого никто не осознавал. Даже сам Штиридес,

банкир богачей, не осознавал Голуби в траве - страница 21 этой загадочной игры цифр, хотя в

совершенстве понял систему йогов, что содействовало росту его текущего

счета. Кетенхейве желал взять слово. Нельзя ли чего-нибудть сделать?

Нельзя ли пропустить через счетные машины удвоенную цифру, в два Голуби в траве - страница 21 раза огромную

сумму, чем предвидено, и не окажется ли вдруг в конверте восемьдесят

марок жалованья заместо сорока? Но Кетенхейве не отважился произнести это

вслух. Кородин опять посмотрел на него выжидательно, даже ободряюще, но

Кетенхейве уклонился от его Голуби в траве - страница 21 взора. Он страшился собственных товарищей по фракции,

страшился Хейневега и Бирбома, их удивления и возмущения. Кетенхейве

казалось, как будто по столу, за которым происходило совещание, начали

двигаться трамваи, и эти трамваи вызванивали: мы Голуби в траве - страница 21 тоже удвоим, удвоим ваш

тариф; и он лицезрел демонстрацию булочников, требовавших удвоить стоимость на

хлеб, он лицезрел, как обладатели зеленных лавок заносят конфигурации в таблички

цен на овощи. Удваивание цифр на бумаге ничего Голуби в траве - страница 21 не даст. Конверты

как и раньше будут тощими. Такой экономический закон, либо одно из

проявлений относительности. Кетенхейве очень хотелось побольше вложить в

конверты, но он не знал, как это сделать; у него даже закружилась голова Голуби в траве - страница 21.

Весь сей день он мучился от головокружения.

Они гласили о квартирах для горняков в новеньком поселке около терриконов,

и некий спец подсчитал количество квадратных метров,

причитающихся каждому жителю поселка, а другой спец выдумал обычной

и Голуби в траве - страница 21 дешевенький метод кладки стенок. Кородину принадлежали акции шахт. Горняки

добывали уголь, и их труд непостижимым образом изменял текущий счет

Кородина в банке. Горняки спускались в шахту, а Кородин подсчитывал новое

сальдо. Горняки утомилось Голуби в траве - страница 21 ворачивались домой. Они шли через предместье мимо

терриконов, которые все росли, как будто горы в доисторические времена,

темные горы с плоскими верхушками и крутыми склонами, изменявшие ландшафт;

на их пыльных верхушках чумазые ребятишки игрались в Голуби в траве - страница 21 сыщиков и убийц, в

Виннету и Олдшэттерхенда.

Кетенхейве представил для себя горняка, входящего в новый дом, о котором

шла на данный момент речь в комитете, дом, потребовавший от их настолько кропотливых

подготовительных подсчетов Голуби в траве - страница 21, дом, который они узаконили, выделив для него

нужные средства, утвердив эти горделивые числа, выписанные на бумаге.

Вот горняк заходит в свою экономную квартиру из малого количества

квадратных метров, подсчитанных спецом. Он будет жить тут Голуби в траве - страница 21 со собственной

супругой и детками, также с родственниками, которых внезапно отправили ему

судьба, несчастье либо безработица, и с постояльцами, чьи средства необходимы ему

для уплаты еще одного взноса за мерзкую, неловкую, очень

громоздкую и высокомерную мебель, за Голуби в траве - страница 21 спальню "Эрика", за гостиную "Адольф", за

эти "комнаты ужасов", "грезы домашних хозяек", выставленные в витринах

магазинов, торгующих мебелью в рассрочку. Горняк у себя дома. Со всех

сторон врываются голоса, урчание, клики, треск и кваканье Голуби в траве - страница 21 10-ов ртов и

репродукторов, крики, брань, проклятья, пересуды и трепотня, "Ифигения в

Тавриде" и объявления о тотализаторе - все это просачивается через

построенные спецами самые дешевенькие стенки, и горняк с тоской

вспоминает о шахте, вспоминает о глубочайшей штольне, и Голуби в траве - страница 21 ему кажется, что там,

посреди треска отбойных молотков, посреди грохота падающих глыб, парила

тишь. И многие охотно пойдут отсюда на войну, так как терпеть не могут свои

будни, так как не могут Голуби в траве - страница 21 больше выносить мерзкое убожество собственной

жизни, так как война со всеми ее страхами означала бы также бегство и

освобождение, возможность попутешествовать, возможность скрыться от самого

себя, возможность пожить на вилле Ротшильда. Их томит пресыщение, тупое

пресыщение, которое время Голуби в траве - страница 21 от времени находит выход в убийстве, в добровольческом уходе

из жизни, в семенной драме, кажущейся непостижимой, и все это только от

пресыщения неумолкаемым шумом в поселках, оттого, что невмочь из-за богатства

соседей, что омерзели Голуби в траве - страница 21 запахи еды и уборной, испарения заношенной одежки

и замоченного белья; горняка тошнит от всегда потной супруги (а он любит ее),

тошнит от сидячих на горшке малышей (он и их любит), и, как рев Голуби в траве - страница 21 урагана,

оглушает его их непрекращающаяся трепотня.

Хейневег и Бирбом остались довольны. Они проголосовали за предложения

профессионалов, одобрили малые издержки, малое количество

квадратных метров, "наименьшую квартиру". Такие квартиры, разумеется, будут

построены. Хейневег и Бирбом высказались за Голуби в траве - страница 21 счастье обладать садовым

участком. Они уже представляли для себя мелкие домики с двухскатной крышей

и считали их комфортными; они представляли для себя удовлетворенных рабочих, с чувством

классового сознания засевающих собственный клочок земли, а через раскрытое Голуби в траве - страница 21 окно

до их будет доноситься из громкоговорителя ободряющая речь Кнурревана:

_Будущее за нами, мир будет принадлежать нам_. И Кородин был доволен. Он

тоже проголосовал за предложения профессионалов, одобрил малые

издержки, малое количество квадратных метров, "наименьшую Голуби в траве - страница 21 квартиру".

Квартиры, разумеется, будут построены. Кородин тоже выступал за счастье

рабочих владеть садовыми участками, его тоже веселили романтические

домики с двухскатной крышей, стоящие посреди зелени; только ему виделось,

что в праздничек тела Христова Голуби в траве - страница 21 окна и двери этих домиков украсятся

березками, что из громкоговорителя будет доноситься проповедь епископа, и

удовлетворенные рабочие, завидев церковную процессию с дароносицей, благочестиво

преклонят колена в палисаднике на своем клоке земли. _Господь -

пастырь мой, я ни Голуби в траве - страница 21 в чем же не буду нуждаться_. Все они выступали за смирение.

Хейневег, Бирбом и Кородин были враждующими братьями. Они сами не знали,

что они братья по духу, и считали себя неприятелями. Но по Голуби в траве - страница 21 сути были

братьями. Они хмелели от 1-го и такого же разбавленного водой лимонада.

Чего желал Кетенхейве? Лучше иметь хоть какую-то крышу над головой, чем

спать под открытым небом. Это он Голуби в траве - страница 21 знал. Ему были знакомы лагерные бараки и

вшивые лачуги, жилья в бункерах, укрытия в развалинах, временные

пристанища, знакомы английские трущобы и подвальные комнатушки в китайском

квартале поблизости роттердамского порта, и он знал, что "малые

Квартиры", которые желает выстроить их Голуби в траве - страница 21 комитет, являются прогрессом по

сопоставлению с этой нищетой. Но он был против смирения. Он не осознавал счастья

обладать садовыми участками. Ему казалось, что он понял ситуацию: в ней

таятся яд и бактерии. Чем все-таки Голуби в траве - страница 21 отличаются эти поселки от

национал-социалистских поселков для многодетных, от поселков штурмовиков и

эсэсовцев? Разве только тем, что они еще теснее, еще беднее, еще жалче. Если

посмотреть на чертежи, ясно видно, что продолжают строить все Голуби в траве - страница 21 в том же

нацистском стиле, а если прочесть фамилии архитекторов, то обнаружишь,

что продолжают строить прежние нацистские архитекторы. Хейневегу и Бирбому

нравился этот карий стиль, и они считают, что с конструкторами все в

полном Голуби в траве - страница 21 порядке. Программка национал-социалистского Союза многодетных была

программкой и Хейневега с Бирбомом, была их средством усмирить население,

их соц прогрессом. Так чего же желал Кетенхейве? Революции? Какое

величавое, какое красивое, какое замаранное Голуби в траве - страница 21 слово! Кетенхейве не желал

революции, так как уже не мог ее желать - ее будто бы больше не

было. Ему казалось, что революция погибла, иссякла. Революция была

детищем романтики, кризисом созревания. У нее было свое время. Но

ее способности Голуби в траве - страница 21 остались неиспользованными. Сейчас она, задумывался Кетенхейве,

стала трупом, сухим листком в гербариуме мыслях, мертвым понятием,

устаревшим словом из Брокгауза, более не имеющимся в ежедневном

языке. И только экзальтированный юнец мог еще какое Голуби в траве - страница 21-то время грезить о

революции, но даже и в данном случае она оставалась всего только понятием из

королевства грез и желаний, цветком, лишенным запаха, - вот конкретно, голубым

цветком из романтичного гербария. Время трогательной веры Голуби в траве - страница 21 в свободу,

равенство и братство миновало, _утро Америки, стихи Уолта Уитмена, сила и

гениальность, позже пришло время изнурительного онанизма, самодовольный

эпигон укладывался в широкую брачную кровать легитимного порядка, на

ночном столике рядом с календарем, в каком отмечены Голуби в траве - страница 21 деньки, когда его супруга

могла либо не могла забеременеть, презерватив и папская энциклика_.

Кородин одержал победу над революцией, но ощущал, что кое-что

утратил. Хейневег и Бирбом одержали победу над религией, но ощущали Голуби в траве - страница 21,

что отреклись от чего-то, принципиального. А совместно они кастрировали и религию, и

революцию. Бес уволок всякую социальную общность и прочно держал ее в

собственных когтях. Правда, еще происходили путчи, их разделяли на Голуби в траве - страница 21 прохладные и

жаркие, как пунши, но напиток приготовлялся из все более и поболее дешевеньких

суррогатов и причинял народам только мигрень. Кетенхейве был против

смирения. Он был готов глядеть в лицо Горгоне. Он не желал опускать глаза

перед леденящим Голуби в траве - страница 21 душу ликом. Но он желал бы жить тихо и кое-что

выманить у беса. Он желал счастья в отчаянии. Желал счастья, а для

этого ему нужен был комфорт и одиночество, желал доступного каждому в Голуби в траве - страница 21 этом

раз и навечно сделанном мире техники одинокого, комфортного и

полного отчаяния счастья. Ведь не непременно, будучи грустным, к тому же

зябнуть; не непременно, будучи злосчастным, к тому же голодовать; не

непременно, размышляя о пустоте бытия Голуби в траве - страница 21, увязать в грязищи. Потому

Кетенхейве хотелось бы выстроить для рабочих дома нового типа,

промышленные квартиры в стиле Корбюзье, жилые крепости технической

эры, целый город в одном огромном здании, с искусственными садами на

крыше, с Голуби в траве - страница 21 искусственным климатом. Кетенхейве считал, что человека можно

защитить от жары и холода, освободить от пыли и грязищи, от домашнего

хозяйства, от домашних дрязг и всякого квартирного шума и гама. Кетенхейве

желал бы поселить 10-ки тыщ людей Голуби в траве - страница 21 под одной крышей, чтоб изолировать

их друг от друга, как изолируют человека от соседей огромные городка,

оставляя его в одиночестве, одинокого хищника, одинокого охотника,

одинокую жертву; в огромном доме Кетенхейве каждое помещение отделялось

бы Голуби в траве - страница 21 от другого звуконепроницаемой стенкой, и каждый мог бы установить в

собственной комнате подходящий себе климат, каждый мог бы остаться наедине

со своими книжками, наедине со своими идеями, наедине со собственной работой,

наедине со своим Голуби в траве - страница 21 бездельничанием, наедине со собственной любовью, наедине со своим

отчаянием, охваченный своими своими испарениями.

Кетенхейве желал было подняться. Желал обратиться к ним с речью. Желал

уверить, а может быть, только поддразнить их, потому что он уже Голуби в траве - страница 21 не веровал, что

сумеет уверить. Ему хотелось, чтоб новые архитекторы, юные,

экзальтированные зодчие, начертили бы новые планы, которые превратили бы

мерзкое скопление терриконов, шахтных отбросов, промышленных

нечистот, металлолома, свалок в огромный город, в Голуби в траве - страница 21 единый, сверкающий

огнями, большой дом. Дом этот всосет и убьет убожество поселков на

городской окраине, их тесноту, бедность и несуразную манию принадлежности,

которую специально поощряют для успокоения классовой зависти; он убьет

порабощение дамы, домашним хозяйством, порабощение Голуби в траве - страница 21 мужчины семьей.

Кетенхейве желал поведать о выдуманной им башне и о тыщах хитроумно

оборудованных и комфортных квартир, в каких сумело бы поселиться

сознательное одиночество, гордо переносимое отчаяние. Кетенхейве хотелось

бы выстроить мирские монастыри Голуби в траве - страница 21, отшельнические кельи для массового

потребителя. Он знал людей, знал, как цепляются они за иллюзии, в которые

сами издавна уже не веруют. Одна из таких иллюзий - семейное счастье. Ведь

даже Кородин (не говоря уже о Хейневеге Голуби в траве - страница 21 и Бирбоме, имевших трехкомнатные

квартиры, битком набитые вещами и людьми) боялся возвратиться к для себя

домой, в собственный большой дом, доставшийся ему в наследие, возвратиться к

светскому обществу, к глуповатым и мучительным оргиям ереси, которые устраивала

его супруга Голуби в траве - страница 21, как будто бес некий в нее вселялся, и которые наводили на него

нестерпимую тоску; возвратиться к своим эгоистическим детям-подросткам,

которые истязали и возмущали его; их повсевременно воспитывали, но все они равно

росли дикарями и Голуби в траве - страница 21 докучали ему своими прохладными кровожадными лицами, всем

своим видом, скрывающим омерзение, алчность и грязь. Никакой радости не

испытывал он и от собственных именитых, застрахованных на крупную сумму картин

голландских живописцев, от этих пейзажей с сытыми Голуби в траве - страница 21 быками на тучных

пастбищах, от этих вылизанных до блеска интерьеров, зимних сценок с

конькобежцами, туманом и оледенелыми колесами водяных мельниц; когда он

глядел на их, ему самому становилось холодно, потому он предпочитал

заниматься Голуби в траве - страница 21 политикой (от всей души веря, что ему нужно что-то делать,

так как его работу у него отняли, на заводах и на фабриках хозяйничают

его управляющие, понимающие, как следует обходиться с персоналом, как

прокатывать заготовки, чего Голуби в траве - страница 21 Кородин не знал) либо с беспокойной душою посиживал

в церкви, навещал епископа, возился с такими людьми, как Кетенхейве, а по

вечерам обожал прогуливаться по кладбищам. Такие, как Кородин, не сообразили бы

Кетенхейве. Они сочли бы Голуби в траве - страница 21 его башню вавилонской башней. Потому Кетенхейве

молчал. Кородин снова требовательно посмотрел на него, разочарованный его

молчанием, и Хейневег и Бирбом тоже посмотрели на Кетенхейве с

разочарованием и укоризной, подумав при всем этом, во Голуби в траве - страница 21 что он перевоплотился: в

развалину, в человека с нездоровым сердечком, и как жутко он поменялся, как будто

работа в парламентских кругах исчерпала все его силы. Они вспомнили

прежнего Кетенхейве, который, подобно им, серьезно и увлеченно делал все

нужное Голуби в траве - страница 21, желал накормить всех пострадавших от этой страшной войны,

одеть их, опять расселить в домах, вдохнуть в их новейшую надежду, а посодействовало

ли это? И они решили снова проверить все расчеты, снова показать Голуби в траве - страница 21 все

планы спецам, и Хейневег, кротко взглянув на Кетенхейве, в

заключение произнес:

- Я думаю, сейчас мы сделали очередной большой шаг вперед.

Кетенхейве шел по парламентским ходам и переходам, шел по лестницам в

собственный кабинет, и по Голуби в траве - страница 21 дороге ему то и дело попадались какие-то люди с

бумагами, похожие на привидения. Машинистки уже покинули здание. Только

несколько карьеристов еще скользили по коридорам. Их шаги гулко отдавались

в тиши. "Лабиринт опустел Голуби в траве - страница 21, - поразмыслил Кетенхейве. - Минотавр, окруженный

почестями, прогуливается посреди народа, а Тесей все еще блуждает по закоулкам".

На письменном столе Кетенхейве все лежало как до его ухода.

Информационный бюллетень, который отдал ему Дана, валялся развернутым Голуби в траве - страница 21 поверх

депутатской почты, поверх депутатских набросков перевода "Beau navire"

Бодлера. Гватемала либо нет - вот в чем вопрос. Меж ним и Гватемалой

встало интервью генералов из Conseil Superieur des Forces Armees. Если

Кетенхейве последует совету Даны Голуби в траве - страница 21 и упомянет об этом интервью на пленарном

заседании, тогда пути к отступлению будут ему отрезаны, тогда они

разделаются с ним тут и уже но представят в виде милостыни Гватемалу. Ну

и лукавец же протянул ему этот вкусный Голуби в траве - страница 21 кусок, хотя, в сути, и

препаршивенький! Гватемала - это у черта на куличках. А чертей хватает

и на Рейне. Но Гватемала - это был мир, Гватемала - это было забвение,

Гватемала - это была погибель. Об этом отлично знал Голуби в траве - страница 21 тот, кто предлагал ему

Гватемалу, знал, на что конкретно клюнет Кетенхейве: на мир, забвение и

погибель. По другому бы они пожаловали ему Гаагу, Брюссель, Копенгаген, а может

быть и Афины, этого-то он еще стоил Голуби в траве - страница 21; но Гватемала - это веранда под

палящим солнцем и площадь с пропыленными пальмами, это неспешная и верная

смерть. Они знали Кетенхейве! Если б Кнурреван вошел в правительство, он

предложил бы Кетенхейве Париж, чтоб только от Голуби в траве - страница 21 него избавиться. Кнурреван

не знал его. Париж означал бы непременное роль в нерадивой

игре; Гватемала - развязка, меркантильное предание себя в руки погибели.

"Спустить брюки перед госпожой Гибелью" - такая метафора приглянулась бы

Фросту-Форестье.

Над Голуби в траве - страница 21 Рейном появилась радуга. Она протянулась от Годесберга, от Мелема,

от резиденции янки до самого Бейеля, где исчезала у моста, за

стенкой, на которой было написано: Удовлетворенность НА РЕЙНЕ. Радуга висела над

рекой, как будто лестница, по Голуби в траве - страница 21 которой можно подняться на небо и опуститься с

него, и было несложно представить для себя, что над водой шествуют ангелы и

что бог совершенно близко. Значит ли эта радуга примирение, значит Голуби в траве - страница 21 ли она

мир, несет ли благоволение? Президент из собственного дворца, возможно, тоже

лицезреет эту излучающую благоволение радугу, возвещающую мир арку от

Годесберга до Бейеля; может быть, президент стоит на данный момент на окаймленной

цветами террасе, глядит Голуби в траве - страница 21 на реку и радуется тихому, как на древней

картине, вечеру; может быть, президент грустен, сам не зная отчего, либо

разочарован, тоже не зная отчего. Кетенхейве, стоя у окна собственного кабинета

в здании парламента, придумал человека по Голуби в траве - страница 21 имени Музеус, дворецкого

президента. Возможно, у президента совсем не было никакого дворецкого, но

Кетенхейве отдал ему дворецкого по имени Музеус, который был похож на

президента. Он был такого же возраста, что и президент, так же смотрелся, как

президент Голуби в траве - страница 21, и считал себя президентом. Его служба оставляла ему для этого

время. Музеус исследовал когда-то ремесло парикмахера и отправился "ко двору",


golodanie-na-fone-besslizistoj-dieti.html
golodnij-i-bezrassudnij-referat.html
golograficheskaya-versiya-paraletalnogo-vospriyatiya.html